Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

аргумент ваш, сударыня, слаб. Ваша карта бита. Шантаж неуместен. Ты знаешь, Настя, что после выхода на пенсию главбуха Белкина Алена займет его место? Ты знаешь, Настя, ее характер? Я что? Я мужик. Даже учителя школьные, хранители нашей морали и нравственности, мужику простят ему заблуждения. Понимаешь? Тебя же Алена сотрет в порошок. И тебе придется бежать обратно в Гадячинскую. Подобная версия тебя устраивает?

Настя была поражена. Степан говорил прямо по-книжному. Гладко и твердым голосом. Она поспешно застегнула сарафан и не знала, что сказать. Ей стало страшно.

— Степушка, да ты ли это? — прошептала она.

— Да, это я. Я — Степан Мильковский, — произнес он, не поворачивая к ней лица, складывая руки на груди. — Мне тридцать лет. Почти столько же было Иисусу Христу, когда его распяли на кресте. — Он вдруг шагнул к ней, присел. — Да ты знаешь, блаженная, что такое интуиция и дедукция? — зашептал Степан с горячностью. — Я предвидел твой сегодняшний разговор, я ждал его еще на той неделе, когда ты к бывшей мельнице пришла! От меня ничего не скроешь! Я все теперь предвижу, Настя. Все! Со мной хитрить теперь нельзя, Настя. Шантажировать — не получится! Ты знаешь, у меня не только район кирпичного завода. И вокзал Пушков отдал мне. И я найду грабителей, Настя!

Она прижалась к нему. Она дрожала.

— Степанушка, дружочек, помолчи, — шептала она. — Я не буду больше, голубчик… Не буду…

Они помирились под луной. Потом Настя стремглав умчалась домой, а Степан отправился продолжать дежурство.

Столяра Женьку Милькова он уже и мысленно называл только Евгением Васильевичем. Вначале образ жизни столяра, его манера разговаривать казались Степану странными. Если к столяру никто на улице не обращался с вопросом, он на людей внимания не обращал. Он брал частные заказы от граждан. Изготовлял дома полочки, стулья, кадки, детские кроватки с откидными стенками. Но больше по дому столяр ничего не делал. Хозяйство и дом вела худенькая и проворная жена, привезенная с Севера. Со Степаном она только здоровалась и в разговоры не вступала. На улице и со Степаном столяр почти не разговаривал. И казалось, не желал даже встречаться с ним. Но дома принимал приветливо. Усаживал в своем кабинете, приносил чай, кофе или водку. Открывал длинный узкий ящичек собственного изготовления со множеством отделений. В них лежали вроссыпь сигареты, папиросы, сигары разных сортов.

— Закуривай, Степан Иванович, — произносил он. И сам закуривал. И начинал говорить. Вначале Степан не все понимал. Слова: сюжет, нюансы, коллизии, фабула, интуиция, дедукция и прочие, которыми свободно сыпал Мильков, были непонятны. Степан отмалчивался и слушал. Следил за плавным жестами столяра, за медленным произнесением слов, которое подчеркивало их важность. Ум, уверенность в своей значимости были на лице и в неподвижных глазах Милькова.

— Я рад, что ты со мной познакомился, — говорил столяр, выпустив вверх струю дыма и проследив за ним. — К тому же ты — милиционер. А развитие интеллекта для милиционера — очень важное дело. Я давно наблюдал за тобой. Ты — открытая душа, ты не сошелся с этими отпускниками, и это вполне естественно: они — быдло. Технократское быдло. Это подобные им толкуют о Толстом, о Салтыкове и Щедрине. И о Тургеневе. Но ничего не понимают. Не понимают, что все их писания — для школьников. Для современного человека, Степан Иванович, главное — сюжет, стремительное развитие его, повороты… Ах! — Мильков воодушевлялся, хватал с полки книгу. — Рассуждать можно много, Степан, — открывал он первую страницу, — но лучше на примере показать. Вот слушай.

На лбу столяра выступал пот, глаза стекленели. Щеки проваливались еще глубже.

— В полночь раздался взрыв, — читал он нараспев и громко. — Сигнализация в здании не сработала. Где-то, будто под землей, раздались выстрелы. Эхо в горах повторило их, и крестьянам в ближней деревне показалось, что за домом Стемблов опять началась перестрелка… — Столяр откинулся к стене, взгляд его поблуждал по потолку. — Ох, — выдохнул он в изнеможении, — сколько сразу загадок, Степан! Ты понимаешь?.. Но пойдем дальше. Только ты, Степан, меня не перебивай…

Первую книгу они совместно прочли за неделю. Во время третьего урока, или сеанса, как говорил столяр, Степан водки уже не пил, но уходил от друга очумелым. Его качало в стороны. Выйдя из калитки Милькова, Степан топтался некоторое время в потемках, соображая, в какой стороне его дом. Пробравшись за сарай в летний домик, падал на топчан. Лежал с час или более без сна. И спал он беспокойно. Часто вскидывался и просыпался. Сообразив, что он дома, валился снова трупом. Потом жаловался Евгению Васильевичу, тот радостно убеждал, что подобное явление закономерно.

— В тебе перерождение совершается, Степан Иванович, — улыбался Мильков. — Скоро детская болезнь пройдет. По себе знаю.

— Детская?

— Конечно. Перерождение, дорогой мой, рост!

Четвертую книжку прочли они за воскресенье. Читали с утра до полночи. Степан потом опять жаловался Евгению Васильевичу, что никак заснуть не мог. Тот взял его под руку.

— Ты не волнуйся, Степан Иванович, вспышек в голове у тебя еще не было?

— Каких вспышек?

— Как тебе объяснить… Слушай, я помню, мальчишкой ты дрался много…

— Ну?

— Ну вот, помнишь, когда влепит кто в глаз, так будто вспышка огненная… Было такое?

— Было. Сверкает в глазу.

— Вот-вот. А тут, понимаешь, не в глазу, а в голове начнет вспыхивать. Как начнет — и будешь спокойно спать…

Вечером они сидели рядышком на топчане в летнем домике за сараем, и Евгений Васильевич говорил:

— Вся суть, Степан, в сосредоточении мыслей на каком-нибудь одном предмете или явлении. Стоит человеку сосредоточиться, подключается подсознание. Оно работает таинственно, но оно — величайшая сила. Метод дедукции на нем и основан. До сих пор, Степан Иванович, в литературе считается, что Шерлок Холмс выдуман Конан-Дойлем. Я тебе скажу прямо: это брехня. Такую пулю писатель пустил в свое время. Дураки критики поверили, разнесли по всему свету. А этот величайший писатель всех времен и народов пустил такую пулю вот почему: тогда в одном Лондоне было более ста тысяч воров и проституток. Если бы писатель сообщил о подлинном Холмсе, его бы убили. Или отравили. Понимаешь? Еще бы! Сидит человек у камина, выслушивает пострадавшего. Сосредоточившись, выкурит одну-две трубки — и преступник определен! Каково? Воры убили бы его… Ах, Степан Иваныч, много еще тайного в мире! — Столяр молчал, крутил головой и чмокал губами. — Да, хорошо пишут англичане. Только фамилии у них встречаются какие-то дикие. Уинблы, Стейнблы, сэр Уинбл… Тьфу! Главный герой. Пришлось всю книгу переписать заново.

— Переписать? — спросил Степан.

— Да, от строчки до